Таблица умножения — начало длинного и трудного пути к познаний законов и правил математики, «королевы наук», так издавна с уважением и почтением называют математику. Все когда-то учили таблицу умножения и может даже с таким же трудом, как когда-то, много лет тому назад, герой этого рассказа...
Я с наслаждением вгрызаюсь в огромную спелую грушу. Ее натянутая гладкая кожа лопается, и мой рот моментально наполняется соком, его так много, что ой струйкой стекает по подбородку. Я захлебываюсь жидкой ароматной сладостью, а может смехом, который охватывает меня, когда я вдруг вспоминаю:
Шестью шесть — тридцать шесть. Спелую грушу надо съесть.
Спелую грушу надо съесть... Ну, конечно, надо съесть в награду за то, что знаешь, сколько будет шестью шесть. Но пока это наступит, пока я почувствую на языке прекрасный винно-медовый вкус сочного-пресочного плода, я горько настрадаюсь и вволю наглотаюсь соленых слез.
И сейчас, когда я, задумавшись, грызу хвостик съеденной груши, то в ее сладости, переходящей в горечь, я нахожу легкую горечь воспоминаний о том далеком осеннем вечере, когда именно груша, а также разные другие вещи вплетались у меня в таблицу умножения.
Сейчас конец сентября, но я вовсе не чувствую, что это уже осень. Погода чудесная: мир смеется, залитый солнцем, которое греет так сильно, как будто на дворе еще август. И только немного побледневшая синева чистого неба, первые ржавые листья на верхушках каштанов да темная краснота дикого винограда на заборах напоминают, что обманываться нечего — лето уже прошло.
Я быстро обедаю. Сейчас же после обеда я хочу сделать уроки и пойти куда-нибудь. Слишком хороша погода, чтобы сидеть дома. Ну, скорее за уроки, чем быстрее, тем лучше. Что нам задали на завтра? Первый урок — польский язык, пан Рудницкий велел выучить наизусть стихотворение о осени. Очень легкое, я его запомнил, как только прочитал один раз:
Осенью все сады румянец заливает, Красные яблоки в зелени сверкают...
Потом география, будут спрашивать о Татрах. Я должен знать обо всех этих высокогорных лесах, пастбищах, вершинах, европейских кедрах, сурках, диких козах и еще о чем-то там, потому что пока у меня в голове все перемешалось.
Гимнастика не считается. И, наконец, последний урок — арифметика.
Как только о ней подумаю, мне делается просто плохо. Я ее терпеть не могу! Каждый урок арифметики для меня мученье.
Я уже в прошлом году совсем потерялся в ужасной таблице умножения. Вообще-то, кроме географии я должен повторить умножение на шесть и выучить умножение на семь. Но ведь я еще с прошлого года не умею умножать на пять! Так зачем же мучиться сегодня после обеда? Бессмысленное занятие, знаю, что не справлюсь.
А что будет, если это в конце концов выйдет наружу? Я боюсь даже думать.
Географию я уже выучил. Татры не только красивые, но и легкие. На сегодня все, ведь арифметику я решил не учить. А теперь быстрее на улицу, на солнышко...
— Ты уже сделал уроки? Что-то слишком быстро .Действительно все хорошо выучил? Покажи-ка свое расписание.
Мама, насупив брови, просматривала расписание на завтра. Мне стало не по себе, что теперь будет? Ой, уже...
— А что вы сейчас проходите по арифметике? Умножаете на шесть и семь? Пани Турчинова тебя спрашивала? Еще нет? Значит скоро спросит, может, даже завтра. А ты подгото вился?
Спросит, спросит... Пока мама спрашивает, да и то слишком много.
— Знаешь что, не помешает, если мы повторим таблицу умножения. Сколько будет шестью пять?
Вот и случилось, недаром я боялся. Все произошло даже быстрее, чем я думал. Ну и что, если меня спрашивает не пани Турчинова, а только мама? Сейчас выяснится, что я не знаю ничего, абсолютно ничего...
Мама ждет, потом повторяет вопрос. Не могу же я стоять как столб, вот и говорю наобум: «Двадцать восемь». Плохо, конечно, плохо. И шестью шесть тоже будет не сорок. Такие ответы наугад — полный провал.
После моего первого ответа мама удивилась, после второго забеспокоилась, после третьего нахмурилась. После двух следующих, когда я умножал на пять, ударилась в панику.
— Ты же ничего, просто совсем ни чего не знаешь! Каким чудом ты получил «отлично» в свидетельстве об окончании второго класса? Скажи мне, но только честно, ты совсем арифметику не учишь? Почему?
Эти некончающиеся мамины вопросы приводят меня в отчаянье. Однако я должен отвечать на них честно и смотреть маме прямо в глаза.
Странно, но мне стало так легко, когда я все рассказал про эту несчастную арифметику! Как хорошо, что все это уже позади... Позади? О, нет!
Мама удивлялась, беспокоилась, огорчалась и сердилась, потом энергично заявила:
— Таблицу умножения ты должен знать и будешь знать, ручаюсь. Уж я постараюсь! Никуда не пойдешь, шагу из дому не сделаешь, пока этого не выучишь. Будешь отвечать без запинки подряд и вразбивку. Все не так уж трудно, сам увидишь. Будем учить вместе, я тебе помогу.
Прощай чудесный теплый вечер. Я уже знаю, что просижу сегодня несколько часов под маминым присмотром.
А мама очень хочет мне помочь. Она берет коробок, высыпает на стол спички и раскладывает их кучками.
— Смотри, здесь три кучки и в каждой по шесть спичек. Ну, подумай, три кучки, по шесть спичек в каждой кучке. Понимаешь? А сколько будет вместе этих спичек, то есть трижды шесть? Посчитай их быстренько, сложи эти кучки! Вот видишь, восемнадцать. Запомни только раз: трижды шесть будет восемнадцать.
Легко маме говорить: посчитай и запомни. Это не так трудно, когда спичек мало. Но их делается на столе все больше и больше, я уже не могу посчитать их глазами, не успеваю прибавлять. Мама все дольше ждет моего ответа, а потом уже начинает не хватать и спичек.
Мама приносит из кухни стеклянную банку полную фасоли. Маленькие беленькие жемчужинки начинают кататься по столу и соединяться в кучки, ряды, кружки и звездочки, чтобы мне легче было запомнить таблицу умножения. Ничего подобного, с фасолью еще хуже, чем со спичками.
Время бежит, мама неутомимо раскладывает на столе фасолевую таблицу умножения, но я вижу, что она уже теряет терпение. Я тоже. Умножать на пять, шесть и семь, спички, фасоль — слишком много на меня свалилось. Белые шарики сливаются перед глазами, я уже потерялся в них и. никак не успеваю считать.
Наконец меня охватывает отчаяние. Я-никогда этого не выучу, никогда. Наверно я непроходимо глупый... Мне хочется плакать. Я должен прервать эту страшную таблицу умножения хотя бы на минутку, хоть На чуть-чуть.
— Мама, мне нужно несколько тетрадей и карандаш. Ага, и еще резинки и ручки тоже. Можно я пойду куплю?
Мама внимательно смотрит на меня и, о радость, сразу же соглашается. Она дает мне деньги и наставления на дорогу, чтобы я не потерял деньги, купил все, что надо и сдачу взял, сколько положено.
По лестнице и через парадное я лечу как на крыльях. Но сейчас же за дверью перестаю бежать. Время, свободное от этой проклятой арифметики, очень ценное, пусть оно длится как можно дольше.
Но вот удивительное дело: на улице, купающейся в солнце и тепле прекрасного осеннего вечера, мне все напоминает об арифметике! Я прохожу мимо домов, а они ухмыляются противными номерами: 135, 131, 129, 127... Такая же история с проезжающими трамваями, на которых я прежде всего вижу их номера. Цифры, цифры, цифры... Я вовсе не хочу их видеть, но они сами упрямо лезут мне на глаза.
А разве прутья этого забора не похожи на мамины спички, разделенные на кучки? Сколько их тут может быть? По восемь прутьев в каждой из шести частей забора... Это будет... Шестью восемь... Вспоминаю с трудом. А-а, уже знаю — сорок восемь! Я в этом совершенно уверен.
От радости я даже подскакиваю. Наконец я что-то выучил, что-то запомнил!
Но вот магазин, куда я иду. Через несколько минут я беру с прилавка сдачу и выхожу... Я возвращаюсь еле передвигая ноги: дом недалеко, и я уже около парадного. Слишком быстро.
За окном все еще светит солнце, но мир кажется мне серым и скучным. Я возвращаюсь к таблице умножения...
Со стола исчезли спички и фасоль. Теперь мама говорит мне, сколько будет столько-то там на столько-то там и заставляет потом повторять несколько раз.
К неожиданной радости мамы нет никакой загвоздки с шестью восемь.
Как только мама спрашивает, я сейчас же триумфально выскакиваю с ответом. Сорок восемь прутьев в заборе, мой любимый забор!
А вот при шестью шесть я опять спотыкаюсь. И тогда мама берет с тарелки, которая стоит на столе, большую спелую грушу, задумывается на минутку и говорит раздельно:
Шестью шесть — тридцать шесть, Спелую грушу надо съесть.
Стишок, настоящий стишок, мама умеет сочинять стишки!
Ура! Я должен сейчас же съесть эти тридцать шесть!
Мама смеется и дает мне грушу. Я вгрызаюсь в нее, и мой рот моментально наполняется сладким соком...
... И сейчас, когда я, задумавшись, грызу хвостик съеденной груши, то в ее сладости, переходящей в горечь, я нахожу легкую горечь воспоминаний о том далеком осеннем вечере, когда именно такая сочная-пресочная груша учила меня трудному искусству счета.